Неточные совпадения
— Гм… черт…
спросить… Да ведь она ж никуда не ходит… — и он
еще раз дернул за ручку замка. — Черт, нечего делать, идти!
Затем она
еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг с особенною заботливостью осведомилась громко и через стол у глухого старичка: «Не хочет ли он
еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?» Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его
спрашивают, хотя соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом разиня рот, чем
еще больше поджег общую веселость.
— Что такое? —
спросила она,
еще раз пристально оглядев Раскольникова и взвешивая заклад на руке.
— Что ж ты делал эти дни? —
спросила она, в первый
раз оглядывая глазами комнату. — У тебя нехорошо: какие низенькие комнаты! Окна маленькие, обои старые… Где ж
еще у тебя комнаты?
― Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он
еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он
раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот и
спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин
еще раз спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свободе, о котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, — вот это счастье!»
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и… я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но
еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну, за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе
спрашивала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
Левин забежал опять к жене
спросить у нее
еще раз, простила ли она его за вчерашнюю глупость, и
еще затем, чтобы попросить ее, чтобы она была ради Христа осторожнее.
— Да. Милейший человек. Черемисов. Если вам захочется побывать тут
еще раз —
спросите его.
«Что же я тут буду делать с этой?» —
спрашивал он себя и, чтоб не слышать отца, вслушивался в шум ресторана за окном. Оркестр перестал играть и начал снова как
раз в ту минуту, когда в комнате явилась
еще такая же серая женщина, но моложе, очень стройная, с четкими формами, в пенсне на вздернутом носу. Удивленно посмотрев на Клима, она
спросила, тихонько и мягко произнося слова...
Самгин был уверен, что настроением Безбедова живут сотни тысяч людей — более умных, чем этот голубятник, и нарочно, из антипатии к нему, для того, чтоб
еще раз убедиться в его глупости, стал расспрашивать его: что же он думает? Но Безбедов побагровел, лицо его вспухло, белые глаза свирепо выкатились; встряхивая головой, растирая ладонью горло, он
спросил...
В дверь сильно застучали; он подождал, не прибежит ли Дуняша, но, когда постучали
еще раз, открыл сам. Первым ввалился Лютов, за ним Макаров и
еще кто-то третий. Лютов тотчас
спросил...
Его тянуло к ней и желание
еще раз испытать ее ласки и одна внезапно вспыхнувшая важная идея. Когда он сочувственно
спросил ее о Дронове, она возразила...
В общем, чутко прислушиваясь к себе, Самгин готов был признать, что, кажется, никогда
еще он не чувствовал себя так бодро и уверенно. Его основным настроением было настроение самообороны, и он далеко не всегда откровенно ставил пред собою некоторые острые вопросы, способные понизить его самооценку. Но на этот
раз он
спросил себя...
Тут пришел Варавка, за ним явился Настоящий Старик, начали спорить, и Клим
еще раз услышал не мало такого, что укрепило его в праве и необходимости выдумывать себя, а вместе с этим вызвало в нем интерес к Дронову, — интерес, похожий на ревность. На другой же день он
спросил Ивана...
Тогда Клим улыбнулся
еще раз, а Варавка в два прыжка подскочил к нему, схватил за плечи и, встряхнув,
спросил негромко, сипло...
Я,
еще проходя мимо буфета, слышал, как крикун
спросил у м-с Вельч, что за смрад распространился вчера по отелю; потом он
спросил полковницу, слышала ли она этот запах. «Yes, о yes, yes!» — наладила она
раз десять сряду.
— Не
спрашивай, — сказал он, завертываясь
еще крепче, — не
спрашивай, Остап; не то поседеешь! — И захрапел так, что воробьи, которые забрались было на баштан, поподымались с перепугу на воздух. Но где уж там ему спалось! Нечего сказать, хитрая была бестия, дай Боже ему царствие небесное! — умел отделаться всегда. Иной
раз такую запоет песню, что губы станешь кусать.
— Я вас
спрашиваю во второй
раз: надо или нет снимать рубашку? — проговорил он
еще резче и раздражительнее.
Разумеется, ввязался и прокурор. Он попросил Алешу
еще раз описать, как это все было, и несколько
раз настаивал,
спрашивая: точно ли подсудимый, бия себя в грудь, как бы на что-то указывал? Может быть, просто бил себя кулаком по груди?
Вспомнил он вдруг теперь кстати, как когда-то,
еще прежде,
спросили его
раз...
«Вы
спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, — отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим
еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я
еще дома, и
раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
Так прошло у них время третьего года и прошлого года, так идет у них и нынешний год, и зима нынешнего года уж почти проходила, снег начинал таять, и Вера Павловна
спрашивала: «да будет ли
еще хоть один морозный день, чтобы хоть
еще раз устроить зимний пикник?», и никто не мог отвечать на ее вопрос, только день проходил за днем, все оттепелью, и с каждым днем вероятность зимнего пикника уменьшалась.
Я вообще не любил важных людей, особенно женщин, да
еще к тому же семидесятилетних; но отец мой
спрашивал второй
раз, был ли я у Ольги Александровны Жеребцовой?
— Так ты не поедешь? —
еще раз спросил Чечевицын.
— Ведь это Досифея? —
спрашивал Привалов, когда глухонемая остановилась у дверей, чтобы
еще раз посмотреть на гостя.
«Я, однако же, замечаю (писала она в другом письме), что я вас с ним соединяю, и ни
разу не
спросила еще, любите ли вы его? Он вас полюбил, видя вас только однажды. Он о вас как о „свете“ вспоминал; это его собственные слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что вы для него свет. Я целый месяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он для меня одно».
— Слава богу, увела и уложила маменьку, и ничего не возобновлялось. Ганя сконфужен и очень задумчив. Да и есть о чем. Каков урок!.. Я поблагодарить вас
еще раз пришла и
спросить, князь: вы до сих пор не знавали Настасью Филипповну?
Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и
еще раз решился
спросить его.
Рогожин давеча отрекся: он
спросил с искривленною, леденящею улыбкой: «Чьи же были глаза-то?» И князю ужасно захотелось,
еще недавно, в воксале Царскосельской дороги, — когда он садился в вагон, чтоб ехать к Аглае, и вдруг опять увидел эти глаза, уже в третий
раз в этот день, — подойти к Рогожину и сказать ему, «чьи это были глаза»!
— Ну, что же ты молчишь-то, а
еще хозяин? —
спрашивал он Галактиона. — Разве гости плохи? Вместе-то нам как
раз сто лет, Харитинушка. В самый
раз пара.
— А вы
еще никогда не бывали на ярманке? В первый
раз? —
спросил Самоквасов, быстро повернув голову и взглянув Дуне в лицо.
— Значит, плохо будет тюленю? — маленько помолчав,
еще раз спросил Зиновий Алексеич.
— Вы
спросите, кому здесь не хорошо-то? Корм здесь вольный,
раза четыре в день едят. А захочешь
еще поесть — ешь, сделай милость! Опять и свобода дана. Я
еще когда встал; и лошадей успел убрать, и в город с Акимом, здешним кучером, сходил, все закоулки обегал. Большой здесь город, народу на базаре, барок на реке — страсть! Аким-то, признаться, мне рюмочку в трактире поднес, потому у тетеньки насчет этого строго.
Матушка волнуется, потому что в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня идет по деревням гульба, в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день
спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница, и всякий
раз получает один и тот же ответ, что староста «не годится». А между тем овсы
еще наполовину не сжатые в поле стоят, того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не весь убран…
— В русской старой вере многие секты есть? —
еще раз попробовал
спросить у Алексея Андрей Иваныч, видя, что о правилах и кáнонах толку от него не добиться.
— Велено сряжаться — так чего
еще спрашиваешь?.. — отрезал Патап Максимыч. — Марье Гавриловне разве можно отказать? Намедни деньгами ссудила… без просьбы ссудила, и вперед
еще сто
раз пригодится.
В первый
раз я с ним говорил у Я.П.Полонского, когда являлся к тому,
еще дерптским студентом, автором первой моей комедии"Фразеры". Когда я сказал ему у Полонского, что видал его когда-то в Нижнем, то Я.П.
спросил с юмором...
Я вспомнил, что даже не догадался
спросить ее о кашле, даже не исследовал вторично ее легких, так я обрадовался ознобу, и так ясно показался он мне говорящим за мой диагноз; правда, мне приходила в голову мысль, что легкие не мешало бы исследовать
еще раз, но больная так кричала при каждом движении, что я прямо не решался поднять ее, чтобы как следует выслушать.
— Зачем это тебе? — удивился я… (Надо заметить, что Ярмола считается самым бедным и самым ленивым мужиком во всем Переброде: жалованье и свой крестьянский заработок он пропивает; таких плохих волов, как у него, нет нигде в окрестности. По моему мнению, ему-то уж ни в каком случае не могло понадобиться знание грамоты.) Я
еще раз спросил с сомнением: — Для чего же тебе надо уметь писать фамилию?
— До сих пор
еще не
спросил! Только вчера в первый
раз, как я в слове оговорилась, удостоили обратить внимание, милостивый государь, господин мудрец.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то что Ефим тащил меня туда уже третий
раз. И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем другого. На этот
раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я
спросил Ефима, все ли
еще он держит намерение бежать в Америку?
«И зачем ехала? —
спрашивал он себя. — Чтобы
еще раз согнать меня с приюта, который достался мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать меня и наделать скандалов. А дитя? дитя? что оно вынесет из всего этого».
— Нет ли
еще чего? Поищи-ка хорошенько, —
спросил Петр Иваныч, осматриваясь кругом, — уж за один бы
раз делать умное дело. Вон что там это на шкафе за связка?
Егор Егорыч
еще раз спросил взглядом Сусанну.
— И, конечно, получишь его; ты так этого заслуживаешь… А вы в первый
раз еще в Петербурге? —
спросил Вихров Юлию Ардальоновну, чувствуя, что он должен же был о чем-нибудь заговорить с ней.
Наконец они опять начали собираться домой. Иван Кононов попробовал было их перед дорожкой
еще водочкой угостить; Вихров отказался, а в подражание ему отказался и Миротворский. Сев в телегу, Вихров
еще раз спросил провожавшего их Ивана Кононова: доволен ли он ими, и не обидели ли они чем его.
— И это тоже душа простора просит? —
спросила его
еще раз Мари.
Одним словом, пока подали Петра Степановича, они так настроили себя взаимно, что опять решились окончательно
спросить у него категорического объяснения, а если он
еще раз, как это уже и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку, но с тем, чтобы вместо нее основать новое тайное общество «пропаганды идей», и уже от себя, на началах равноправных и демократических.
Священник постоял немного,
еще раз откашлянулся и
спросил вполголоса басом...